On the tip of the tongue

On the tip of the tongue

In the amorous realm, the most painful wounds are inflicted more often by what one sees than by what one knows. [1]

Here begins the story of a love affair... and here it ends. Not because I do not wish to share my feelings—in fact, I am trying very hard to. I am focusing all my emotional energy on the event of love in order to displace this damn narrative. “Any minute now,” I think, “I’ll crack the riddle: I’ll find the ultimate words and gestures to fully express (give voice to) myself, without a trace of ambiguity, without incoherent mumbling and stumbling from subject to subject and event to event.” But it is in vain. My story won’t come together, and its figures suddenly start “occur[ing]... without any order, for on each occasion they depend on an accident... The figures are... non-narrative... they stir, collide, subside, return, vanish.” [2]

I live many lives at once: I act headlong, I go overboard, I feel pity for myself and desire for the other, I give suggestive and melodramatic excuses, I make do with hints, I keep silent, I get angry... The thought that these events do not exist in reality is torturous to me, and I flee to fictional worlds, preferring to simply ignore that the lover’s discourse is an imaginary discourse. 3 Edward Limonov describes this in his novel It’s Me, Eddie, one of the best-ever works on love: “My friends, if you ask why I didn’t find myself another woman, the truth is, Elena was too splendid, and anything else would have seemed squalid to me in comparison with her little peepka. I’d rather fuck a fantasy than a vulgar woman.” [4]

Falling in love is Elenas’ imaginary cunts. I rush restlessly from one to another—until I suddenly notice a crack in the containment shell of my love experience. It’s as if I then crawl out of this impassably dense thicket onto a worn, familiar trail by borrowing ready-made excerpts from love’s script from visual culture. I am relieved that the myriad images at my disposal allow me to demonstrate my being in love. They turn any emotional breakdown into its visual equivalent, and my feeling becomes “something that has been read, heard, felt” (or what I imagine I have read, heard, felt). [5] Captivated by this discovery, I let slip the moment when I still loved the way I love to, not the way some grammar dictates.

These reflections were inspired by Nikita Seleznev’s work On the Tip of the Tongue (2020). One distinctive feature of this video, available online, is often attributed to digital art: digital media allows the artist to combine different forms of art, leading to a blurring of the differences between different types of materials. The reality of the thing “in front of us’ is constantly being called into question. 6 The video’s visuals are collaged from social media photos of kissing couples, embraces, and erotic scenes, as well as from movie footage and details of artworks on the subject of love. Seleznev has translated them into paintings on concrete slabs, forming a spatial composition augmented by two sculptural elements of varying natures—real and virtual. He underscores the two-fold nature of the materiality of the objects represented in the video, thus calling into question the reality of the experiences and feelings to which the images point.

Out of these details, particulars, and excerpts of love scenes, Seleznev systematizes a modern conception of love. He arranges this feeling, so complex to represent, into a visual canon with its own set of plots, compositional guidelines, and stage blocking. We are aware that we are in love and declare our love by checking it against the clichés of lovers’ behavior and repeating them as best we can: just one more joint selfie holding hands... The event of love does not fit into the immediate order of things, 7 and we feel the need to get the better of this ambiguity, this unknown, this opaqueness resonating inside us. Wishing to admit that we are in love, that is, defenseless, we simultaneously search for and find emotional support in the virtual realm, immersing ourselves in its visual excess. But this is a mistake. It is not performing the lover’s discourse; it is falling into its trap.

The images of love Seleznev places in a hypermedia context destroy the illusion that love has a solid ontological basis, and even turn it into a cliché. I haven’t cracked my riddle. I can speak about my love, concisely or verbosely, but its essence remains where it was—on the tip of my tongue.

 [1] Roland Barthes, A Lover’s Discourse: Fragments, trans. Robert Howard (New York: Hill and Wang, 1978), 132.

 [2] Ibid., 6–7.

 [3] Ibid.

 [4] Edward Limonov, It’s Me, Eddie: A Fictional Memoir, trans. S. L. Campbell (New York: Random House, 1983).

 [5] Barthes, A Lover’s Discourse, 4.

 [6] Christiane Paul, Digital Art (New York: Thames & Hudson, 2015).

 [7] Alain Badiou, “What is Love?,” trans. Justin Clemens, Umbr(a) no. 1 (1996): 37 53.

Written by Alexey Maslyaev

Translated by Elias Seidel

На кончике языка

«В поле любви 

наиболее болезненные раны 

наносит то, что видишь, 

а не то, что знаешь».

Ролан Барт. 

Фрагменты любовной речи

Здесь начинается рассказ о любовном переживании… и здесь же обрывается. Вовсе не потому, что я не хочу поделиться своими чувствами, наоборот, я очень стараюсь сделать это. Все свои эмоциональные силы я сосредотачиваю на любовном событии, чтобы сдвинуть это чёртово повествование. Ещё немного, думаю я, — и удастся решить эту задачу: найти единственно верные слова и жесты, чтобы полностью выразить (высказать) себя безо всякого остатка двусмысленности, без невнятного бормотания и метания между темами и происшествиями. Но тщетно. История не складывается, и образы внезапно «всплывают в голове… безо всякого порядка, ибо они всякий раз зависят от случайности… находятся… вне повествования; они мечутся, сталкиваются, успокаиваются, возвращаются, меняются»[1].

Я проживаю одновременно многие жизни: действую очертя голову, хватаю через край, испытываю жалость к себе и желание — к другому, многозначительно и пафосно изъясняюсь, обхожусь намёками, отмалчиваюсь, злюсь… Мысль, что в реальности эти события не существуют, мучительна для меня, и я сбегаю в вымышленные миры, предпочитая просто не замечать, что любовная речь — это речь воображаемая[2]. Об этом писал Эдуард Лимонов в одном из лучших произведений о любви, романе «Это я — Эдичка»: «Если Вы спросите, почему я не нашёл себе другую женщину, но Елена ведь была слишком великолепна, правда, и всё другое казалось мне убогим в сравнении с её пипочкой. Я предпочитал е**ться с тенью, чем с грубыми бабами».

Влюблённость — это воображаемые пё**ы Елен. Среди них мечусь я и не нахожу себе места. До тех пор, пока вдруг не замечаю трещину в герметичной оболочке своего любовного переживания. Я будто выбираюсь из непроходимой дремучей чащи на знакомую исхоженную тропу — заимствую готовые отрывки любовной программы из визуальной культуры. Я испытываю облегчение от того, что могу демонстрировать свою влюблённость, распоряжаясь мириадами изображений. Любой эмоциональный надрыв они преобразуют в визуально-образный эквивалент, и моё чувство становится тем, что я «уже видел, читал, слышал, испытал (или [полагаю], что уже видел, читал, слышал, испытал)»[3]. Захваченный этим открытием, я упускаю момент, когда ещё любил так, как мне любится, а не так, как навязывает мне определённый язык.

Поводом для этих размышлений служит произведение Никиты Селезнёва под названием «На кончике языка». Это видео, доступное онлайн, имеет особенность, которую часто приписывают цифровому искусству: «цифровые носители позволяют… комбинировать различные формы искусства, что ведёт к размыванию различий между разными типами материалов. …реальность того, “что перед нами”, постоянно ставится под вопрос»[4]. Образный ряд видео складывается из фотографий, взятых из социальных сетей, с целующимися парочками, объятиями и эротическими сценами, а также из кинокадров и фрагментов художественных произведений соответствующей тематики. Селезнёв переводит их в живопись на бетонных плитах, из которых составляет объёмную композицию и дополняет её двумя скульптурными элементами разной природы: реальной и виртуальной. Он акцентирует двойственность материальности представленных на видео объектов, тем самым ставя под вопрос реальность переживаний и чувств, к которым эти изображения обращены.

Из деталей, частностей, эпизодов любовных сцен собирается система представлений современного человека о любви. Столь сложное для репрезентации чувство оформляется в визуальный канон с присущими ему сюжетами, композиционными принципами, мизансценами. Мы понимаем, что влюблены, и заявляем о своей влюблённости, сверяясь со штампами любовного поведения и по возможности повторяя их: ещё одно совместное селфи, рука в руке… Любовное событие не вписывается в непосредственный порядок вещей[5], и мы испытываем потребность совладать с этой резонирующей внутри нас неопределённостью, непонятностью, непроглядностью. Желая признаться в том, что влюблены, то есть беззащитны, мы одновременно ищем себе эмоциональную опору и находим её в виртуальном пространстве, с головой погружаясь в его визуальную неумеренность. Но это заблуждение: не исполнение любовной речи, а её ловушка. 

Образы влюблённости, помещённые Селезнёвым в гипермедиальный контекст, разрушают иллюзию прочного онтологического основания любовного чувства, если не превращают его в клише. Задача не решена. Я могу говорить о своей влюблённости коротко или многословно, но суть так и остаётся — на кончике языка.

Примечания:

[1] Барт, Р. Фрагменты любовной речи. М.: Ad Marginem Press, 2015, с. 269.

[2] Барт, Р. Там же, с. 291.

[3] Барт, Р. Там же, с. 262.

[4] Пол, К. Цифровое искусство. М.: Ad Marginem Press, 2017, с. 27.

[5] Бадью, А. Что такое любовь? // НЛО, №6, 2011.

Текст: Алексей Масляев